Без окон, с дырками от пуль, раненый, но по-прежнему сильный: город, который живёт вопреки

Сегодня я еду в автобусе. Меня тянет в родной и самый любимый город. От него меня отделяет около 170 километров дороги и неопределённое время на границе. Я еду и думаю. Каким знают мой город? Каждый раз, когда я говорила, откуда я родом, реакции делились. Одни не знали, где это вообще, другие начинали сочувствовать, потому что знают про мой город только плохое — обстрелы, раненые, погибшие. Реже вспоминают сюжет про девочку Настю, которой оторвало ногу возле колодца (наверное, видели его об этом в новостях весной 2022-го). Если люди знают эту историю — они видели мой двор. Это случилось там, где я росла. Там, где я гуляла, бегала и заводила первых друзей. Мимо этого колодца я ходила в магазин. В нём же мы с мамой набирали воду в 2014-м, когда дома её не было полгода. 

Представьте карту Донбасса. Где-то в центре, в 10 километрах от Авдеевки, в 21 километре к северу от Донецка, вы найдёте точку — Ясиноватую. Но это не просто точка. Это мой город. Сейчас его знают как место боли, где почти невозможно найти целый дом. Но я знаю больше. В 2022 году в городе жили 34000 человек. В мирное время Ясиноватая была крупнейшим железнодорожным узлом. Помню, когда я была маленькая и ходила ещё даже не в школу, а в детский сад, почти каждое утро меня будили гудки поездов, которые прибывали на наш вокзал, рядом с которым мы всегда жили. Одно из крупнейших предприятий (опять же в довоенное время) — Ясиноватский машиностроительный завод. Он производит горнопроходческую технику для угольных шахт, подземных разработок рудников (ураносодержащих, калийных, алмазоносных и других), а также оборудование для строительства тоннелей для железнодорожного транспорта, метро и автодорог. Раньше продукцию ЯМЗ покупали более 30 стран. Завод также был знаменит тем, что поставлял оборудование для сооружения Московского метро.

Можно много хорошего рассказать про этот маленький город, 1872 года рождения, выросший вокруг станции. Но тем временем мой автобус «Ростов—Донецк» уже подъезжает к Южному автовокзалу. Тут мы с мамой и выходим, в наш город автобус не заезжает. Первым делом глубоко вдыхаю. Не могу объяснить, но воздух тут другой. Добраться до моего города проблематично — расписание автобусов постоянно меняется, сообщают об этом не всегда, и группы, в которых об этом пишут закрыты. Но меня, к счастью, уже ждёт папа. 

Мы обнимаемся и садимся в машину. Первое, что вижу, — яркий желтый эспандер рядом с водительским сидением. Папа разминает с помощью него левую руку после ранения. Он включает музыку, и мы трогаемся. 

— Сегодня вспомним мирное время, поедем там, где до 14-го ездили, — говорит с вызовом папа.

Он решил повезти нас через Путиловский мост. В моём детстве мы тут ездили очень часто. Ещё чаще я видела эту дорогу из окна своей комнаты. Но в 2015 году мост подорвали. Восстановили его только в 2025-м, через 10 лет, но и сейчас он не очень безопасный. Пускают сюда невсегда, но у папы есть удостоверение ветерана. С одной стороны — разрушенный блок пост, с другой  — побитое дорожное полотно. Мама закрывает глаза, чтобы этого просто не видеть. А я смотрю и слежу за обстановкой. И вдруг слышу знакомый звук.

— А теперь держитесь, — нервно выдыхает папа.

Мы начинаем вилять из стороны в сторону. На дороге ямы, над нами — дрон. Чей он, мы не знаем, но понимаем — наша тёмно-зелёная машина в этой ситуации в опасности. На спидометре — 129, мамины пальцы впились в сидение, я молча снимаю видео, папа спокойно продолжает вилять, чтобы дрон оторвался от нас. Получилось. Доехали целыми (через пару часов на том же месте дрон попадёт в машину).

Папа спрашивает, как учёба, какие новости. Потом рассказывает свои — к нему приехали и вручили медаль. Обещали, ещё когда служил, потом, в 2024-м, после двух ранений, операции и длительного пребывания в госпитале его списали. И вот 2026 год, он уже живёт мирной жизнью, каждый день возит людей, а о ранениях и днях без сна напоминают только многочисленные шрамы. Только сейчас он получил свою медаль. Он едет и рассказывает мне об этом абсолютно без всякой гордости. Даже наоборот. Папа говорит об этом со смехом.

— Ну и, видимо, посчитали меня героем, привезли медаль. Вручили прям в машине. Говорят, мол, вот Александр Иваныч, не хотите к нам приезжать, мы к вам приехали, чтобы отдать. Так и наградили. Стал медалистом в машине. Наверное, всем дают, если и мне дали. Есть же реальные герои, кто подвиги там совершал, а я что… 

Я смотрю на него, слушаю и вспоминаю всё, что было за эти страшные несколько лет. Как я не знала, что делать, когда он позвонил маме и сказал, что его забирают, как всю ночь плакала, когда он неделями не выходил на связь. Вспоминаю, как за очень большие деньги мы ездили на границу, пересекали её, чтобы его увидеть, постоять буквально полчаса и уехать обратно. Перед глазами возникают картинки, как он хромал после ранения в ногу, как закрывал кофтой шрамы. Вспоминается, как через его друзей передавали посылки. 26 декабря мы собрали пакет вещей, со своих накоплений я купила ему в подарок телефон на приближающийся день рождения. А за день до этого было попадание в блиндаж, много погибших и раненых. Его тоже задело, но он нам ничего не сказал, чтобы не волновать. Я вспоминаю это, вижу тот самый телефон в его машине. Может быть, он не считает, что достоен этой награды, но я знаю — достоен. 

Ж/д переезд, кольцо. Мы в городе. Вроде бы всё родное, но изменившееся. Много где нет стекол. На заборах частных домов часто видны надписи «занято», «живут люди». Это обычно сопровождается номером телефона. Человеку неместному будет не понятно, но я знаю — это пишут, чтобы никто не занял дом, пока хозяева на работе или просто отсутствуют. Проезжая по улицам города, замечаю местами строительные работы. 

Мы подъезжаем к двухэтажному многоквартирному дому на Школьной улице. Двор пуст, ни души. Здесь живёт моя бабушка. Проехать к подъезду трудно из-за множества припаркованных машин. Я выхожу, оглядываюсь и вижу, как всё изменилось. Лавочка под клёном, которую когда-то сделал мой прадедушка, пустует. На площадке, где меня учили кататься на велосипеде, теперь стоят военные машины. Жизнь здесь уже совсем другая. 

Мы заходим в дом, обнимаемся, заносим вещи. Бабушка сразу ведёт меня показывать новый ремонт, сделанный своими руками.

— Здесь поклеили светлые обои, долго выбирали, чтобы сочетались с остальным. Но эта коробка портит вид, — говорит бабушка с гордостью, а потом с грустью.

Коробка — стабилизатор напряжения. Без него здесь жить невозможно: свет часто пропадает, напряжение скачет. Приборы показывают то 170, то 290 вольт, и техника не выдерживает.

— Сначала сгорели часы, потом телевизор, еле успели котёл выключить. Но даже стабилизатор не всегда помогает: недавно сломались ещё два телевизора. Утром проснулись — не включаются. На работе узнала, что ночью опять был скачок напряжения. Приходится покупать новые, а что делать. Часть газет закрылась, мобильный интернет ловит не везде, вайфай пропадает каждую неделю на непонятный срок, а нам надо же знать, что в мире происходит, — рассказывает бабушка.

Мы решили прогуляться и немного закупиться. Я взяла с собой фотоаппарат, хотя позже поняла, что это было ошибкой. Вышли на улицу, и вдруг раздался взрыв. Мама схватила меня за руку и потянула обратно, но я не испугалась — продолжаем идти.

Сначала пошли на рынок. В 2014 году его первые ряды сгорели, и с тех пор их начали восстанавливать, но так и не закончили. Сейчас даже те ряды, что остались, почти пустые.

— Так люди поуезжали, кому продавать-то. Много в 14-м уехали, потом в 22-м. Сейчас почти все поступать едут на большую землю. Если там не получилось — приезжают в Донецк, но тут оставаться почти никто не хочет, молодёжи мало. И погибли люди. Я сама похоронила сына и племянника, — говорит Светлана из-за прилавка и отворачивает мокрые глаза.

После рынка я хотела зайти в магазин «Сказка». Раньше ходила туда каждый день. Мы с подругой часто покупали здесь мороженое и сладости. Но оказалось, что магазин закрыт, как и многие другие.

На мой фотоаппарат все смотрят с опаской, даже люди, которые меня знают. Я решила сделать фотографию города. Получилось не сразу. Снимать перемещения военных нельзя, а здесь они ездят чаще, чем гражданские. Я выждала момент, когда на улице пусто, поднимаю фотоаппарат… 

— Что ты тут снимаешь, а? Для кого? — раздаётся за моей спиной.

—  Я в своём городе, ничего противозаконного, нужны фотографии для себя, — спокойно объясняю.

— Ага, конечно, снимают тут всякие, а потом прилетает.

Чтобы не продолжать конфликт, решила отойти и сделать фотографии в другом месте. Ситуация, которая произошла сейчас, типичная для моего города. Люди боятся. Иногда и фотография на телефон вызывает опасения, а тут — целая камера. Но фотографий моего города в интернете очень мало, поэтому, несмотря на сложности, я продолжаю ловить моменты и сохранять город в своей памяти и на microSD карте. Хотя за пару часов я сбилась со счёту, сколько раз мне пришлось объяснять, что и зачем я снимаю.

Иду по парку. Фонтан разбитый. Клумбы местами забросаны мусором, его сейчас вывозят реже. Площадки заброшены, детей на них, естественно, нет. Дом культуры разбитый, секции и кружки там закрылись. Смотреть на это очень больно.

Меня отвлекают сообщения, которые сыпятся одно за другим. Проверяю — сначала «Посёлок Зорька, низкое напряжение», «Молодёжный низкое напряжение», потом — «Мира без света», «Школьная без света», «Фестивальная без света». Понятно, только утром появился — и вот опять. 

— Да, дочечка, пропал свет снова, недолго музыка играла, как говорится, — слышу я отрывок телефонного разговора, проходя мимо открытого окна дома.

Иду дальше по улицам. Многие дома носят следы обстрелов: выбитые окна, пробитые крыши, трещины по стенам. Где‑то окна заколочены, где‑то вставлены новые рамы — но это редкость. 

Иду через дворы, кое-где сидят бабушки. Одна из них со мной здоровается.

— Как дела, Вероничка? Я дедушку Женю знала твоего, тебя совсем маленькой помню.

— Нормально, в гости приехала, а у вас как тут? — спрашиваю я. 

— Наконец-то весна, хоть жить легче станет. Сколько намучались мы с этим отоплением. Только включили, и сразу поломка, котельная остановлена, а мне жить как? Я всегда в городе жила, на заводе сколько лет проработала, а теперь зимой должна мерзнуть, как собака. Людей им не хватает, говорят. Так в теплосети 20 тысяч зарплата сейчас, если ещё людей набрать, то сколько ж им платить будут? — делится она, рассказывая одну из самых больших проблем города — тепло.

Прохожу мимо моей школы. 12 часов, а дети уже идут домой. Для нас это была мечта в своё время. Но учеников сейчас сильно меньше. В 2013-м, когда я шла в первый класс, нас было 31, в параллельном — 29. Я встречаю свою учительницу, мы останавливаемся поговорить.

— Как учёба? Мы всё читаем, молодец, — говорит Виктория Владимировна.

— Нормально, а в школе как?

— Как-как… Как-то. Детей меньше, учатся хуже. У нас сейчас до 12 в школе и несколько уроков потом онлайн. Кто-то не подключился, кто-то не слушал. Хотя что можно от них требовать. Вот у меня 5 класс был сегодня, они родились уже во время войны. Да и в школу почти не ходили. Сначала ковид, потом только вышли, и вот вам 22 год, опять онлайн. Вышли в этом году на часть дня. С одной стороны, ругаюсь на них, чтобы лучше учились, с другой —понимаю, что они уже столько пережили.

— Много осталось детей?

— В моём классе да, но у них у кого бизнес, у кого родители военные. А первый класс… хорошо, если 10 наберём, но работаем. Мероприятия у нас почти каждый день, участвуем во всех конкурсах, в городе, в республике, онлайн в федеральных. Стараемся быть не как все, а лучше всех, — говорит она.

— Значит, девиз не изменился, уже хорошо, — отвечаю я.

Меня от разговора отвлекает звонок, прощаюсь и ухожу. В трубке слышу голос бабушки: «Идите домой, сказали, на кладбище пускают, надо ехать». Пускают или нет — зависит от ситуации в небе. Иногда не получается заехать на кладбище неделями. В целом, и когда пускают, гарантий уехать целыми никаких — под вашу ответственность. Проехали улицами, пустили. 

Мы приехали на могилу к прадедушке и прабабушке. Он был ранен в 2014-м, потому что бабушка уже не вставала, а он её не бросил и не ушёл в подвал. Вскоре после у неё остановилось сердце во время обстрела, скорая не приехала. Без неё он протянул год. Каждый день вспоминал и с тоской смотрел на её место на кровати. Дожил до 50-летия их свадьбы, купил большую новогоднюю ёлку, много гирлянд, но новый год уже не встретил: умер за несколько дней, в 2015-м. Первым к могиле направился папа — посмотреть, безопасно ли подходить. На кладбище много мин и растяжек. Самая близкая — на соседней, уже заброшенной, могиле. Бабушка подкрашивает памятник, папа сидит рядом, а я смотрю на три захоронения слева. Там упокоились совсем молодые Дима Новосельцев, Лёша Овсянников и Боря Баранов, погибшие на лавочке во дворе в 2014-м, выпускники моей мамы. От мыслей отвлекает жужжание. Я поднимаю глаза — разведывательный дрон, два беспилотника самолётного типа кружатся над кладбищем, метров в 50-ти от нас. Вот это и называют: «Ваша ответственность — ехать или нет». 

— К бабушке Люде не пойдём. Спокойно выходим нога в ногу и возвращаемся обратно, — говорит папа.

Мы собираем вещи, выходим аккуратно, в траве я замечаю ещё мину, обхожу и говорю папе. Садимся в машину, едем.

— Саша, а это что за провода и леска? — спрашивает бабушка, показывая на смесь из оптоволокна дронов и нескольких растяжек.

— Интернет, Елена Евгеньевна, — говорит почти правду папа.

 — Вода сегодня, если повезёт, будет часов в шесть. Время есть, давайте сходим к вам на квартиру, может, заберёте что с собой, — говорит бабушка.

Мы, конечно, согласились. Идём по главной улице — Орджоникидзе. Я держу фотоаппарат объективом вниз. Здесь стоит патруль военной полиции, и все мимо проезжающие машины — военные, рисковать не хочу, фотоаппарат мне ещё нужен. Мы доходим до своего двора. Четыре пятиэтажки, два двухэтажных многоквартирных дома, которые объединяет один большой двор. В балконах — дырки, кирпичи побиты осколками. Один из домов ремонтирует бригада. После прямого попадания тут повреждены плиты, обрушились частично лестницы. В этом доме квартира мужа бабушки, наша — в соседнем. Ей тоже не повезло — в моей комнате окна вылетали несколько раз, батарею сорвало взрывной волной и пробило осколками, балкон разрушенный, диван из зала пришлось выбросить, так как он был тоже весь посечён осколками, котёл в кухне потребовалось менять — пробило осколком, ремонту не подлежит. Я смотрю на это всё и чувствую физическую боль. Через вставленное стекло вижу, что частные дома без крыш, вокзал разбитый. В голове только один вопрос: за что?

Я забираю некоторые памятные вещи, фотографии, приятные мелочи и упрашиваю ещё сходить на вокзал и пройти по частному сектору. Знаю, что мне будет больно, но хочу увидеть.  Идём на вокзал. Проходим двор — лавочки убрали, мусор навален кучей из-за строительства и того, что его сейчас вывозят редко. Ещё проходим мимо зелёного колодца. Наверное, много кто его видел в новостях. Сюжет из моего двора показывали по многим каналам. В 2022 году здесь погиб мужчина, а девочка Настя потеряла ногу. Я знала эту девочку, видела её почти каждый день. От этого, честно говоря, мурашки пробегают по коже. 

Мы идём через частный сектор, дома без крыш, сгоревшие машины, собаки, которые остались на улице и ищут еду. Когда-то мы гуляли здесь по вечерам, здесь были красивые деревья и цветы. Сейчас это выглядит страшно. На четырёх заборах написано «Живут люди». Криво, краской из баллончика. Но это не важно. Главное — живут.

По дороге к вокзалу раньше был магазинчик, мы ходили туда почти каждый день. Люди, которые приезжали, покупали тут пирожки и напитки после дороги. Сейчас от этого остались воспоминания и груда металла. 

Когда мы приходим на вокзал я вижу, что красивое здание повсеместно забито фанерой. Это меня не удивляет, за весь сегодняшний день, я не видела ни одного здания, которое бы не пострадало. Я стою, смотрю на пути, на вокзал, свежеокрашенные лавочки. И снова жужжание, который раз за день.

— Девушка, беспилотник летит, заходите, опасно, — говорит мне работница вокзала.

— Нет, спасибо, я слышу, я тут постою. То, что я слышу, в меня не летит, — отвечаю я спокойно.

— Вы правда в это верите?

— К сожалению, я в этом убедилась однажды.

Я сказала эти слова и отвернулась. Просто стояла и смотрела. Не знаю куда, в небо, на облака, на дома. Один из них мой. Однажды убедилась… К сожалению, да. Тогда мне было семь, исполнилось буквально пару месяцев назад. Помню, что я сидела на диване и зашнуровывала свои маленькие ботиночки, мама собирала что-то на кухне, мы ждали папу. Он должен был нас забрать, отвезти в другой район, туда, где тише. Я не слышала вообще никакого звука. Не слышала вылета, не слышала свиста, не слышала, как открылась дверь и вбежал папа, как плакала мама, как кричала я. Всё это я не слышала. Мама слышала свист, она пригнулась, но сдвинуться не смогла. Папа слышал и жал на педаль газа. Потом был прилёт и крик. Я его не слышала и надеюсь, что никогда не услышу. Но мама… Не знаю, что чувствовала она, когда в соседней комнате после прилёта кричал её единственный ребёнок. Три года молитв, новость о беременности, семь лет материнства и крик после прилёта. Она говорит: думала, прилёт был в комнату, и просто не могла зайти. Зашёл папа. Нет, не зашёл, вбежал и упал передо мной. За ним пришла и мама. Я сидела вроде бы целая, держалась за голову и кричала, а на ногах были ботиночки. Зашнурованные, с ровными бантиками. Родители что-то говорили. А я не слышала — ни их, ни себя — и от этого кричала ещё громче. А потом просто упала на диван и не реагировала. Меня как будто выключили. Папа взял на руки, вынес в машину и повёз, до комендантского часа оставалось не много. Я потеряла слух на правое ухо. Клиники, врачи, четыре года полной тишины справа. Потом слух начал возвращаться, но полностью так и не восстановился.

— А что вы хотите, война, скажите спасибо, что живая и целая, — разводили руками врачи.

Спасибо. Я, и правда, живая, и целая. С незначительной особенностью — хуже слышу на правое ухо. Но я знаю, если я им что-то слышу — это не мой снаряд. Свой я однажды уже не услышала. Поэтому я не боюсь звука взрывов, я боюсь тишины. Много моих знакомых погибло, близкие ранены. И это не история про меня, это про мой город. Важно понимать — здесь с этим столкнулся каждый. Нет человека, чьё плечо не тронула металлическая рука войны.

На путях стоит синий вагон с жёлтой надписью «Донбас». Я смотрю на него и понимаю, что примерно так сейчас и выглядит мой край. Без окон, с дырками от пуль. Раненый, но по-прежнему сильный.

Вероника КУЦЕВА

Фото автора