Алые розы на фоне сине-чёрных пятен: история одной трусости

— Почём розочки?

— Эти? — тучная женщина в цветастом старом свитере и жилетке, которая была ей мала на добрых два размера, смазано махнула головой в сторону ведра с уставшими ярко-красными цветами. — Да по семьдесят рублей отдам. После праздника ничего приличного не осталось, а поставка только завтра. Забирайте, всё равно ничего лучше сейчас не найдёте.

На календаре было тринадцатое марта, и выбирать мне действительно не приходилось — на всём рынке ничего привлекательнее этих алых, почти светящихся от цвета, бутонов не цепляло глаз. Помимо всего прочего, было жутко слякотно и холодно. Воздух стоял такой влажный, что казалось, куртка вот-вот вся промокнет до нитки. Убежать обратно в тёплую машину хотелось скорее, поэтому, не думая слишком долго, я согласилась на то, что предлагала, судя по всему, увлечённая документами о завтрашней поставке флористка.

— Только без упаковки, пожалуйста. Ленточки вполне хватит, — после секундой паузы я почувствовала, что должна уточнить запрос, и тихо, чтобы никто лишний не услышал, сказала, — восемь цветков. С красной лентой, если есть. Он тёмные цвета не любил.

Я мало знала, что любил или не любил мой одноклассник, которого сегодня я увижу в последний раз. Значило ли это, что уже совершенно неважно, какой цвет он бы выбрал? Неважно ни мне, ни ему. Я оплатила покупку, и женщина молча отдала мне два маленьких букета. Они почти ничего не весили: роз всего восемь, упаковки нет, а сами бутоны, лишённые какой-либо влаги, совершенно не казались пышными. При всём этом они стали самыми тяжёлыми цветами в моей жизни. Донести их до салона машины, в которой уже ждали друзья, сбежавшие вместе со мной с последних двух уроков, оказалось непосильным трудом, но сдаться было нельзя.

Молодой человек моей одноклассницы, сидевший за рулём, выехал с парковки. Всю дорогу в салоне было тихо, и лишь иногда на фоне скрежета старого двигателя слышались тихие всхлипы с переднего пассажирского места.

Мы подъехали к территории старой и маленькой церквушки при городской больнице, где уже ждали горем убитые родители умершего. Среди всей толпы я увидела свою маму и отдала ей её букет. Тучи размножались в геометрической прогрессии, и по сей день я не застала дня мрачнее. Мне потребовалось несколько минут, чтобы заметить людей, с которыми я отучилась девять лет и не виделась уже год. Никто из нас не хотел встречаться именно так и именно здесь.

Внутри церкви погода была ещё хуже, чем на улице. Запах ладана, от которого у меня всегда кружилась голова, смешался с ароматом сырости, кожи, пыли и мёртвой плоти. Тело Данила продержали в морге дольше положенного, и даже сквозь талантливо наложенный грим виднелись сине-чёрные пятна на его шее. Главной причиной медленной работы патологоанатомов была дата смерти. Он лёг в свою кровать и уснул. Неизвестно, сколько ему удалось поспать перед тем, как утром восьмого марта бабушка не смогла его разбудить.

Увидев его, лежащего в тесном деревянном гробу, обитом фиолетовой тканью, я ужаснулась. Это был не мой Данил. Тот, кого я помнила, никогда не был спокойным при виде меня. Мы обнимались и целовали друг друга в щёку при встрече и прощании. Он всегда меня провожал до дома, искренне интересовался, как мои дела, восхищался моими нарядами, угощал чем-то и всегда звал гулять. Я знала, что важна для него, но насколько он был моим героем, настолько же был и тяжким грузом. Я быстро устала от его желания сблизиться, и после того, как он ушёл в колледж, вздохнула с облегчением и забыла про его существование. А теперь, стоя у его безжизненного тела, я тонула в воспоминаниях. Вспомнилось, как он поехал со мной гулять, а я оставила его одного в парке и сбежала к парню, который мне нравился. Данил прождал меня четыре часа, прежде чем уйти домой. Он не обиделся, а сказал, что переживал за меня. Вспомнилось, как он за пару часов до Нового года по моей указке нашёл совершеннолетнего друга, чтобы тот купил для меня и моих друзей пару бутылок алкоголя. Взамен он попросил только лишь позвать и его на этот вечер. Я не позвала: придумала отмазку и не отвечала на сообщения. Он не обиделся, только поздравил с Новым годом.

Вспомнилось, как он месяц назад пришёл в школу, чтобы повидаться, а я спряталась в туалете, и он долго меня искал. Я не знаю, обиделся он тогда или нет, ведь узнать не успела.

Подумать только: из всех людей на планете больше всего мне хотелось обнять того, чьи прикосновения никогда мной не ценились. Слишком поздно, но до меня наконец дошло: я элементарно не смогла принять ни грамма той любви, которую он готов был мне отдать.

Моя свеча догорела, тело отпели, а чуть живая, за считанные дни постаревшая мать без остановки шептала: «Сыночек...» Подошла моя очередь попрощаться: я не осмелилась его трогать, потому что чувствовала — я не имею на это права. Меня хватило на короткое «прости», прежде чем я выбежала на улицу, где даже немного выглянуло солнце. С другой стороны церкви я слышала грохот молотка, забивающего гвозди в крышку гроба, и крик женщины, которая хоронит своего единственного сына, едва отметившего восемнадцатый день рождения.

Иногда он приходит ко мне во снах и говорит, что прощает меня. Осталось и мне себя простить.

Диана ГАМИДОВА