Против списков: как мы разучились выбирать книги?

Книжных списков сейчас настолько много, что мы уже не придаём особого значения заголовкам: «100 книг, которые нужно прочесть до конца жизни», «200 лучших романов», «50 книг всех времен». За последнее десятилетие появились три списка «100 лучших книг XXI века»: по версии The New York Times, The Guardian и The Vulture. Каждое издание отбирало тексты своим методом. Получилось три подборки, книги в которых почти не пересекаются. Списки, которые должны были служить читателю ориентиром, на деле оказались чьим-то выбором, замаскированным под объективный.

С прошлыми эпохами, кажется, всё понятнее — канон устоялся, и от списка к списку кочуют одни и те же названия из «обязательного» чтения. А мы сохраняем их в заметки, надеясь, что скоро буквы на экране переместятся в ещё один список — прочитанного. Зарубежные книжные магазины даже стали делать стенды «Книги, которые мы притворяемся, что читали». В сети разные пользователи советуют примерно одно и то же в подборках для «that girl» («та самая девушка») или «thoughtful daughter» («вдумчивая дочь»), формируют свои списки классики, «книг на один вечер» или с атмосферой «тёмной академии». Мы живём в мире бесконечных списков чтения, которые обещают стать нашим компасом, но на деле лишь предлагают популярные экскурсии. Откуда же взялись списки для чтения — и что, если они вам не нужны?

На витрине литературы

В основе многих книжных подборок лежит литературный канон — список ценных текстов или авторов. О «золотом фонде» литературы всерьёз задумались в эпоху позднего Просвещения и раннего романтизма. Чтобы объединить людей в государстве, нужно было сформировать единую культуру, и литература отлично подошла на роль проводника национальных идеалов и ценностей. Создание литературного канона — это, в первую очередь, национальный кастинг на «великих писателей».

Но кто решает, кого и что канонизировать? Книги на полку «одобренной» литературы отбирают условным коллективным решением. Это совокупный результат того, что думает авторитетная критика, кого издатели печатают для хрестоматий, какую литературу преподают в школе и вузах, а также о ком чаще пишут в научных статьях. Поэтому, если смотреть исторически, канон гибок и может со временем меняться: в нём существует устойчивый центр и размытая периферия, по которым движется произведение. Например, в русском каноне не возникает сомнений, что сейчас Пушкин, Толстой или Достоевский — это центр, а вот Лесков, скорее, в стороне. Но не так давно в центр входил и Чернышевский, которого история вытеснила. Те, кто решает за нас, что «ценно», а что «проходное», навязывают нам искусственные иерархии «лучших» и «достойных».

Как канон превратился в списки

Использовать канон для списков удобно, это облегчает работу. Берёшь уже отобранные кем-то книги, которые признали стоящими, и сужаешь список до красивой цифры. Но канон даёт ещё одно преимущество — он сакрализован историей. Значит, спорить со списком не будут.

Каждая культура воспевает свои ценности как священные, будь то античная или древневосточная. Одна из таких ценностей — это исторически отобранные тексты, которые передавали следующим поколениям накопленные знания. В античности канон ещё не был списком, лишь сводом критериев хорошего ремесла. Само слово «канон» по своему происхождению церковное и означает «выборку из текстов, борющихся друг с другом за выживание». С укреплением христианства постепенно закрепился библейский канон — авторитетный список священных книг, знание которых было обязательным. Клирики читали их на латыни, безграмотная паства знакомилась со священными сюжетами из проповедей священника и иконографии. Канон был важным социальным механизмом, который регулировал доступ к истинному слову Господа. Невозможно переписать Евангелие, запрещено читать не одобренные церковью книги — окажешься на костре как еретик.

Курс богословия в Сорбонне. Иллюминация конца XV века

Не попавшие в библейский канон тексты причисляли к апокрифам — произведениям, отвергнутым церковью, обычно потому, что описанные в них истории не соответствовали догмату. Церковный авторитет в вопросах канона был нерушим — выступили против него только в эпоху Реформации. С тех пор литература отделилась от религии, но принцип авторитетного отбора никуда не исчез. Почётное место диктаторов теперь уже «светского» канона заняли сами писатели, критики, издатели, государство, а потом и рынок. С каноном по-прежнему сложно спорить — ему предпочитают следовать.

Цикличность жизни канона

В каждый момент времени канон выглядит как нечто устойчивое — на этой мнимой незыблемости и строятся списки. Однако канон постоянно меняется, на него влияют как конкретные люди, так и особенности исторического момента.

Так, привычную нам русскую классику сформировали хрестоматии по литературе. Впервые они появились в начале XIX века. Нужно было создать пособия для школ, чтобы на присоединённых территориях обучать детей русской словесности. Обязательной школьной программы ещё не было, поэтому авторы хрестоматий сами решали, какие книги включить в сборник.

В основном предпочитали уже проверенную временем литературу XVIII века, много печатали переводов. Традиционные для нас классики XIX века появились в сборниках благодаря революционной хрестоматии Алексея Галахова. В 1843 году он пересобрал список: убрал многих канонических тогда писателей и включил произведения современных ему авторов. На тот момент, они лучше отвечали представлениям эпохи о «русском духе» и резонировали с настроениями в обществе.

С тех пор принцип не менялся: время от времени канон заново пересобирают в зависимости от цензуры, политики и общественных представлений. В советское время в основе отбора лежало уже не отражение национального духа, а воспитание образцового социалиста. В 90-е список классики вновь пересмотрели, включив запрещённых или отвергнутых советской властью авторов, за исключением второй половины XX века, о которой продолжают спорить. Канон — вовсе не оплот устойчивости, а лишь реакция на запросы времени.

На западном фронте перемены

По той же схеме канон формировался в зарубежной литературе, только более долгое время: списки чтения менялись, но закрепляли их программы в школах и университетах. Начиная с непререкаемых списков в Средневековье, заканчивая основополагающей подборкой «Великие книги» от Колумбийского университета, впервые изданной в 1920-х годах и преподаваемой до сих пор. 

Но ничто не тиражировало канон лучше, чем печатный капитализм. Ему же принадлежит и заслуга активной национализации канона. С XV века книгоиздательская индустрия всё увеличивала темпы своего развития. Благодаря массовому книгоизданию Мартин Лютер стал первым автором бестселлеров, чьи книги продавались тиражом, немыслимым для Средневековья. Книготорговцы способствовали превращению Шекспира в символ английской нации — благодаря тиражам он стал доступен массовому читателю. В США 1900–1940-х гг. существовал большой рынок пособий с рекомендательными списками. В эти же годы в стране складывается канон американской литературы.

Развитие книгоиздательской индустрии заполнило полки в магазинах. Вместе с ростом уровня грамотности это сделало современную критику канона возможной. Имея перед взглядом всевозможных авторов, забытых и канонизированных, можно начать осмыслять сам принцип этого отбора. 

Право на Баратынского

Критика канона не означает, что классика не имеет ценности, или что канон — это нечто репрессивное. Речь о том, что слепое следование ему лишает читателя возможности отыскать собственные предпочтения. В списках, основанных на каноне, плохо не то, что они советуют «неправильные» книги, а то, что они советуют лишь избранные места из богатой истории литературы.

Иосиф Бродский говорил:

«То есть природа более или менее… природа, провидение, как это ни называйте — язык, если хотите, — заботится о народе, о читателе, о человеке, который им владеет. Что делает с этим человек? Он идёт в школу и получает себе одного. А других не читает. И поэтому он оказывается в колоссальном дупле рано или поздно, начинает метаться и так далее, и так далее. То есть, например, что было бы лучше для человека, нормального русского человека, чем сказать себе: «Ага, я либо Пушкин…» Или сказать: «Я вроде Баратынский». Или там, скажем, «Я Вяземский». И так дальше и жить. Уж по крайней мере было бы во многих отношениях спокойней, да? Чем все — Пушкины. Потому что Пушкин не всякого спасает. И не каждого устроит». (из фильма «Прогулки с Бродским»)

Кадры из фильма «Прогулки с Бродским»

Не был номинирован — не писатель

Если канон диктует, что включить в списки наподобие «100 лучших книг всех времен», то выбор современной литературы во многом определяют книжные премии. Открыть шорт-лист, копировать, вставить — список «10 лауреатов премий, чьи книги стоит прочесть» готов. А затем играем по-крупному: именно премии решают, кого замечают, кого обсуждают, кого приглашают на фестивали, чьи книги попадают в перевод.

Помимо известных Нобелевской, Букеровской и Пулитцеровской премий, существует ещё множество жанровых и национальных, и с каждым годом их появляется всё больше. Их главный критерий сегодня — фокус на социальной повестке. Рецепт успеха прост: немного феминизма, щепотка социального неравенства, пара сюжетных линий с травматичными историями — и вот вы престижный автор с солидным послужным списком. Можете смело ждать, что скоро появитесь на алее «Кого почитать из современных писателей».

Присуждение премии всё ещё престижно и привлекает внимание читателей к автору. Однако принципы выбора победителя всё менее ориентированы на литературную ценность. Нет ничего плохого в том, что литература наполняется разными голосами и темами, но тесная связка повестки и списка победителей ставит вопрос, а что оценивали: поднимаемые в книге проблемы или качество текста? Мы снова оказались перед той же проблемой: нам продолжают навязывать отобранное кем-то «полезное» чтение только под оберткой мультикультурализма.

Алгоритмы вместо авторитетов

Списков становится всё больше, разнообразия — всё меньше. И не последнюю роль в этом играют алгоритмы социальных сетей. Во многих из них сейчас образовались книжные сегменты: в «ТикТоке» — «БукТок», в «Инстаграме*» — «Букстаграм», на «Ютубе» — «Буктьюб». Пользователи делятся своим читательским опытом и, конечно, создают списки. На первый взгляд большинство из них безобидные: «Прочитанное за месяц», «Мои любимые книги» или «Что я планирую читать в этом году». Но, когда посмотришь пару таких видеороликов, невольно задаёшься вопросом: почему все читают одно и то же?

Это ощущение однообразия в бесконечном потоке контента знакомо многим, кто сталкивался с книжными списками в социальных сетях:

— Когда видишь подборки от людей, которые читают несуразно огромное количество книг в месяц, создаётся ощущение, что они читают всё подряд. В основном, из ролика в ролик тебе предлагают одно и то же. Порой ажиотаж вокруг какой-то книги даже, наоборот, отталкивает — у меня так было с романом «Мартин Иден». Сейчас я редко вижу в социальных сетях книги, которые могут меня заинтересовать, появились собственные ориентиры в выборе чтения, — Виктория Андропова, студентка филологического факультета МГУ.

Однако влияние внутри книжного сообщества устроено не только как механистическое повторение в списках одних и тех же произведений. Порой оно рождается из личного читательского опыта, искреннего интереса, но попадая в общую среду, встраивается в принятые правила игры:

— В книжном сообществе всегда есть авторы и произведения, которые в определённый момент читают все. И если во времена ковида это были Оскар Уайльд, Ханья Янагихара и Мадлен Миллер, то сейчас это, безусловно, Эрих Мария Ремарк, Арчибальд Кронин и Александр Дюма. По моему мнению, это связано с тем, что крупные блогеры задают тренд на чтение авторов, а потом, к сожалению, аудиторию интересуют только миллионы разных отзывов на одни и те же книги. Не зря говорят, что спрос диктует предложение, — Мария Хусенская, автор книжного телеграм-канала «Читая под смоковницей», студентка кафедры истории западноевропейского искусства СПбГУ.

Фото из личного архива Марии Хусенской

Помимо личных списков в соцсетях очень популярны тематические подборки. Есть универсальные, например, «С какой классики лучше начать» или «Книги, которые можно прочесть за один вечер». Но главный тренд — это подборки, построенные вокруг эстетик и идентичностей. Они предлагают списки книг с определённой атмосферой, соответствующей выбранному образу. Рефлексивные книги, мемуары и исповедальная проза — для «thoughtful daughter» («вдумчивая дочь»). Мрачная классика и университетские романы — для любителей «тёмной академии». Эссеистика, нон-фикшн и романы со «сложной» героиней — для «that girl» («та самая девушка»). И ещё множество других подборок, которые из ролика в ролик предлагают похожие друг на друга списки. Почитайте что-нибудь из Джоан Дидион, Салли Руни и Достоевского, любой нашумевший современный роман — и вот вы уже «свой», какую бы идентичность вы себе ни выбрали.

Фото из личного архива Марии Хусенской

Списки книг кажутся проводником по незнакомому миру, но довольно скоро они превращаются в узурпаторов. Пространством, где читатели попытались укрыться от тирании трендов, стали книжные телеграм-каналы. Здесь алгоритмы бессильны — сама платформа устроена по-другому. Но только этого недостаточно, чтобы воплотить утопию разговора о книгах без ориентира на то, что модно. Мы часто сами сдаёмся в плен добровольно, даже когда нам показывают пример сопротивления:

— Я довольно редко пишу о книгах, которые считаются популярными в нашем сообществе. Справедливости ради, читаю подобную литературу я тоже редко, потому что часто она нацелена на менее искушенного читателя. Сюжет для меня не играет большой роли — скорее, я обращаю внимание на идеи автора и его слог. Меня интересует глубокая, «сложная» литература, тексты, над которыми нужно долго сидеть, чтобы добраться до сути. Про такую литературу я и стараюсь максимально увлекательно рассказывать в своём блоге. Ещё люблю находить книги, про которые мало кто слышал, но на такие произведения отклик у аудитории гораздо меньше. Людям нравится читать посты про то, с чем они уже знакомы, — Мария Хусенская, автор книжного телеграм-канала «Читая под смоковницей», студентка кафедры истории западноевропейского искусства СПбГУ.

Социальные сети дали нам пространство самим составлять списки книг, но эти подборки — лишь готовые шаблоны. И даже противостояние спискам подтверждает общее правило. В погоне за ощущением причастности мы делегировали выбор алгоритмам и приятному чувству узнавания. Поэтому списки так похожи друг на друга — мы хотим показать свою принадлежность. Однако, если наш читательский вкус формируют алгоритмы, остаётся ли он всё ещё нашим?

Читательский вкус: что это такое и куда он пропал?

В эссе «О красоте» Сьюзен Сонтаг пишет:

«…считалось, что у человека есть некий орган или талант, отвечающий за определение красоты (а значит, ценности) в искусстве, называемый „вкусом“, и что существует некий канон произведений, выделенных обладающими вкусом людьми, искателями изысканных удовольствий, высокими знатоками. Ведь в искусстве — в отличие от жизни — не предполагалось, что красота будет видима, доступна, очевидна».

Сьюзен Сонтаг

Идее существования «хорошего» вкуса общество уже долгое время сопротивляется, воспринимая это понятие как элитистское. Деление вкуса на «хороший» и «плохой» действительно нерезультативно: предпочтения общества постоянно меняются. Но отказ от этого деления не означает, что вкус не нужно развивать.

Вопрос не в том, какой вкус «хороший», а в том, чей он. Читательский вкус — это не врождённый талант, а наши собственные критерии, которые мы в себе развиваем. Это способность разбираться в своих ощущениях, отличать своё от чужого, искать, пробовать, ошибаться. Этого и лишают нас готовые списки, что бы не лежало в их основе и кто бы их не составлял.

«Нам нужна эротика искусства»

Проблема списков литературы не только в том, что они ограничивают выбор читателя, но и часто предлагают ему определённый взгляд. Тексты наделяют определёнными эстетическими и моральными ценностями, которые человек должен усвоить. Это давление работает с разной интенсивностью для разных списков, но всегда есть кто-то — канон, критик, премия, блогер, — кто трактует и рекомендует.

Понимают произведения часто через личность автора или устоявшуюся интерпретацию. Биографический подход поставили под сомнение ещё в прошлом веке, а Ролан Барт и вовсе провозгласил «смерть автора» и «рождение читателя»: он считал, что через текст с читателем говорит не автор, а язык как таковой, читатель же становится пространством, где текст обретает единство. Почти одновременно с ним с новым подходом к текстам выступила Сьюзен Сонтаг в эссе «Против интерпретации».

Сьюзен Сонтаг, Ролан Барт

Сонтаг считала, что интерпретация может как освобождать литературу, давая ей переоценку, так и быть реакционной, удушающей. Она писала: «Нам надо научиться видеть больше, слышать больше, больше чувствовать». Обращаясь в эссе к критике, она призывала не нанизывать на произведение смыслы и объяснять «что значит», а показать «как» оно есть. Сонтаг считала, что вместо новых толкований, «нам нужна эротика искусства».

Такой подход переложим и на чтение: отталкиваться не от выбранных кем-то книг, а воспитывать свою чувствительность к литературе. Познавать, что нравится и интересно вам, какие направления и авторы ближе. Чтение литературы должно быть не списком задач с галочками в квадратиках, а чувственным опытом. 

Воспитание чувств

Вглядываясь в корешки на книжных полках, ловишь себя на том, что глаза разбегаются. Нам повезло иметь богатую историю литературы, полную романов, поэтических сборников, мемуаров, биографий и дневников, пестрящую экспериментальными формами и приёмами. Но это может вводить в смятение. Литература — как огромный дом: в окнах горит свет и хочется заглянуть туда, пробраться в мысли, чувства другого человека, понять, о чём он думает, как живёт. Но окон так много. Как выбрать одно, как понять на какой этаж подняться, в какую квартиру постучать? Как выбирать чтение, если на такие ориентиры, как списки книг, мы не можем положиться?

Рассуждая о читательском опыте в эссе «Как читать книги?», Вирджиния Вульф предупреждает, что ответ на этот вопрос мы должны найти сами. Она даёт только один совет — не слушать ничьи предписания и доверять своему чутью. Вульф пишет:

«Допустить авторитеты, какие угодно незыблемые, в наши библиотеки, позволить им указывать нам, как читать, что читать, как оценивать прочитанное, — значит нарушить дыхание свободы, которое составляет душу этих святилищ. Пусть в любом другом месте мы будем скованы законами и условностями, но не здесь».

Вирджиния Вульф

Нужно не бояться заглянуть внутрь себя, окунуться с головой в мир слова, позволить течению литературы унести вас, и вы обнаружите, что учитесь в нём лавировать. Позвольте себе выстраивать свои смыслы, задавать книге свои вопросы, спорить с автором или соглашаться.

«Мы можем ошибаться, плодить, с точки зрения критиков, жуткую ересь, но нам порукой наш вкус и будоражащий нерв интереса — они освещают нам дорогу. Мы постигаем чувством; для читателя подавить своё «Я» — значит обеднить самое себя. И потом, время работает на нас: мы оттачиваем вкус; возможно, в будущем он станет больше нам послушен, чем теперь». («Как читать книги?» Вирджиния Вульф)

Путеводные заметки

Сьюзен Сонтаг писала, что ни один серьёзный подход не даёт того понимания мира, который приходит после глубокого, многолетнего контакта с эстетическим. Этот контакт не возникает сам по себе — его нужно научиться выстраивать. Но как? Один из возможных ориентиров — разговор, который может послужить пространством для совместного всматривания: в литературу, чужой опыт, собственные ощущения. Своими опытом и размышлениями поделились преподаватели кафедры отечественной и зарубежной литературы Института филологии, журналистики и межкультурной коммуникации. Этот разговор — не готовый маршрут, а возможность вглядеться в то, как формируется читательский вкус.

— Сначала было чтение другими. Когда я самостоятельно не мог ещё этого делать, мне читали мама и бабушка. Это были литературные сказки, детские рассказы и повести многих авторов. Потом в моей жизни стала играть, видимо, немаловажную роль дедушкина библиотека; это была в основном русская и зарубежная классика, которая в отдельных своих представителях, Чехов например, меня стала интересовать. Дальше добавила что-то школа, думаю, что прежде всего поэзию, я охотно учил стихи наизусть, и у меня получалось выразительно их декламировать. В институте мне открылись новые имена и новые произведения, но не могу сказать, что тогда и сформировался мой читательский вкус. Это происходило, может быть, исподволь, но я этого ещё не осознавал. Служба в армии многое добавила к моему читательскому опыту, и я благодарен ей за это. Преподавать в вузе я начал далеко не сразу после его окончания, и полагаю, что мой багаж, текстуальный, мыслительный и вкусовой в том числе, который я к тому времени набрал, мне и позволил приступить к этой профессии. Конечно, когда ты кого-то обучаешь, ты и сам обучаешься, ты расширяешь свой читательский и культурный кругозор, начинаешь более вдумчиво к чему-то из читаемого относиться, в тебе происходит перегруппировка тех или иных смыслов и акцентов. Ну и ты к тому же становишься старше, что тоже существенно. Примерно так я и пришёл к той литературе, которая сегодня мне близка; она разнообразна по родам и жанрам, и главное в ней для меня её качество — словесное, интеллектуальное, эмоциональное, какое хотите, — Олег Иванов, к. филос. н., доцент кафедры отечественной и зарубежной литературы.

Олег Иванов

Этот опыт не универсален, но он показывает, что вкус складывается не из слепого следования спискам, а из внутреннего движения, сомнений и личных открытий. Сформировать собственный вкус, сопротивляться засилью списков — значит отказаться от замаскированного подчинения.

— Постиндустриальная экономика не просто удовлетворяет — она формирует потребности, поэтому модель экспертизы и «рекомендации» стала инструментом манипуляции потребительским поведением, а сам потребитель бессознательно переносит их в свою частную жизнь, в своё сознание, затрудняясь уже различить экзистенциально подлинное и стереотипное. Господствует то, что Хайдеггер называл Man — безличное, но разделяемое «всеми» типовое отношение к миру. Конечно, списки могут быть и орудием борьбы против Man — они могут быть маргинальными или оппозиционными, но они всегда так или иначе связаны с групповой идентичностью, пусть даже речь идёт о группе в дюжину человек, ценящих, условно говоря, чайную культуру внутри общества кофе, или о Клубе Змеи, как у Кортасара в «Игре в классики», где эмигрантская богема собирается в парижских дешёвых съёмных комнатах, чтобы обсуждать то, что противостоит поп-культуре или составляет её андеграунд. Да и чтобы Маркс с Чернышевским вошли в канон, пришлось пострадать и даже сгинуть немалому числу революционеров, а канонизации христианства предшествовали гонения, составившие кровавые сюжеты «Деяний мучеников». Мягкий — рыночный — тоталитаризм порождает сопротивление. И если действительно есть желание расслышать себя, свой «вкус», скорее даже, сформировать его в себе, я бы советовала развивать в себе критическое мышление — критику языка и медиакритику, — Вера Котелевская, к. ф. н., доцент кафедры отечественной и зарубежной литературы, компаративист, переводчик немецкой литературы.

Вера Котелевская

Главное в этом сопротивлении, в этой борьбе — опираться на свою интуицию, чувства, размышления. Однако, чтобы отыскать свой путь в выборе художественной литературы, важно также научиться понимать устройство мира культуры:

— Одного желания сопротивляться недостаточно — нужны орудия борьбы, так сказать (я немного стилизую под марксов язык, конечно). Больше читать из истории и социологии чтения (исследования Роже Шартье, Бориса Дубина, например), из истории книжной печати и медиаполитики (вышла монография Барбиана о нацистской медиаполитике, обнажающей механизмы тоталитарного управления книжной культурой) или истории канона (тут подойдут и Аверинцев, и Гарольд Блум). Читать исследования по теории жанров и нарративов (Бахтин и Тюпа, Моретти, а из свежепереведённого — книга Томы Павела «Жизнь романа»), чтобы понимать изнутри саму логику развития литературы, её тесной связи с бытом и историей. Хорошо бы и разбираться в истории искусства (Гомбрих, Панофски, Бычков, Андреева о ХХ веке?), чтобы понимать, отчего «вдруг» средневековые писатели и живописцы «разучились» мыслить «психологически» и подражать природе, выбрав «наивный» аллегорический язык. Или почему в романах XIX столетия столько сюжетов о крушении карьер и поглощении чужого бизнеса, а дамы так мало двигаются и носят целые «корзины» на юбках... Это глубинное понимание того, отчего литература такая, а не иная, позволяет видеть и чувствовать саму её жизнь и склоняться к выбору того или иного modus vivendi, стиля жизни так сказать, который всегда есть и стиль художественный. И, кроме того, надо как-то отучиться (сейчас это не так просто) ждать поощрения — тусовки, социальной группы, подписчиков, авторитетных наставников. Больше читать и делать того, чего хочется лично тебе. В пору моей юности мы запоем читали Кастанеду, Кортасара, Борхеса, Генри Миллера, но подспудно я искала собственных путей — и на моей полке всё больше появлялось неканонических и для тусовки, и для провинциального филолога авторов. Тут поселились Гегель, Мамардашвили, Витгенштейн, Жан-Поль, Беньямин, Курциус… — Вера Котелевская, к. ф. н., доцент кафедры отечественной и зарубежной литературы, компаративист, переводчик немецкой литературы.

Не позволяйте спискам чтения превратить вас в обезличенного читателя. Важно развивать в себе собственные ориентиры, научиться прислушиваться к своим размышлениям, своему восприятию. Наш опыт, сомнения, ошибки и открытия — вот что формирует нас как читателей, но мы должны научиться их осмыслять, приходить к собственному пониманию. Не существует одного единственно надёжного компаса, который укажет нам дорогу в мире бесконечных списков. Чтение — это путешествие длиною в жизнь: не бойтесь заблудиться, страшитесь привыкнуть к темноте и равнодушию потухших мыслей. Быть читателем — значит выбрать труд самопознания.

Анастасия КАМЫШОВА

Фото из личных архивов героев и сайта freepik.com

* Продукт компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой в РФ