Античный взгляд на «Лермонтова»: как Платон и Аристотель увидели современное кино

Студенты, начинающие изучать философию, наверняка задумаются о том, как античные мыслители оценили бы современный кинематограф. Представьте: Платон и Аристотель в кинозале смотрят недавно вышедший фильм «Лермонтов». Что они могли бы сказать?

Свет гаснет, на экране появляются первые кадры. Платон и Аристотель внимательно наблюдают за происходящим, поедая попкорн.

Платон (шёпотом) — Аристотелю:
— Уже с первых кадров этот фильм напоминает мне притчу о «невозможном ландшафте», где герои пытаются найти то, чего, возможно, не существует. Лермонтов ищет смысл в мире, но не обнаруживает его — это отражение дуализма души и тела. Его душа стремится к высшему, а тело тянет в низменное. В моих диалогах мы часто говорили о поиске истины и идеальном государстве, где всё подчинено гармонии и разуму. Здесь же я вижу лишь блуждание в потёмках, отсутствие ясного пути.

Аристотель (кивая):
— Да, но искусство, как ты знаешь, должно очищать душу, вызывать катарсис. А здесь много эпизодов, которые не ведут к очищению, а лишь демонстрируют бессмысленность. Например, эти немые сцены — они не раскрывают характеры героев, а лишь заставляют зрителя скучать. В моей «Поэтике» я писал о том, что трагедия должна вызывать сострадание и страх, чтобы очистить душу зрителя. Здесь же нет ни того, ни другого  — лишь пустота.

По мере развития сюжета мыслители продолжают наблюдать и обмениваться мнениями. На экране появляются сцены с короткими разговорами, которые почти не продвигают сюжет вперёд.

Платон (размышляя):
— Мне кажется, что нас скоро выгонят из кинозала за нарушение тишины, но держать свои мысли до конца сеанса я не могу! В «Государстве» я говорил о том, что искусство должно воспитывать. Здесь же я не вижу этой функции. Разговоры о «великих жаждах» и «невозможности счастья» могут лишь усилить отчаяние в душах зрителей. В моём идеальном государстве искусство служило бы высшей цели — воспитанию добродетели и мудрости. А здесь оно, кажется, поощряет уныние и безверие. Например, фраза Лермонтова: «На самом деле, мы больше не способны к великим жаждам. Ни для блага человечества, ни для собственного счастья. Потому что знаем его невозможность», — разве не подрывает она волю к действию и стремление к совершенству?

Аристотель (с усмешкой):
— Да пусть послушают люди достойные суждения от нас, а то они только и способны читать диванных критиков и сами ими быть. Знаешь, ты всегда оставался сторонником строгого отбора искусства для государства. Я же считаю, что искусство — это подражание действительности, но в её идеальной форме. А здесь подражание неполное: короткие разговоры не продвигают сюжет, а герои будто блуждают без цели. В «Поэтике» я отмечал, что хорошая трагедия должна иметь чёткую структуру, начинаться с завязки и вести к неизбежной кульминации. Здесь же сюжет рассыпается на фрагменты, не складываясь в единое целое.

На экране появляются сцены, где Лермонтов ведёт себя вальяжно и неестественно, будто не очень удачно заигрывает с Быховец.

Платон (возмущённо):
— И эти намёки на чувственные удовольствия! В идеальном государстве такое недопустимо. Искусство должно вести душу к высшему, а не потакать низменным желаниям. В моих диалогах мы говорили о том, что душа стремится к миру идей, а не к материальным благам. Здесь же я вижу прославление телесных удовольствий и пренебрежение духовными ценностями. Возьмём фразу «Я люблю кушать девушек. Не бойтесь, кузина, я оставлю вас на десерт, под конец жизни». Разве она не демонстрирует низменные склонности героя?

Аристотель (спокойно):
— Но, Платон, трагедия, как я писал в «Поэтике», должна изображать лучших людей и их судьбы. Здесь герой скорее противоречив, чем велик. Его поступки не вызывают высоких нравственных порывов, а больше недоумение. В моих взглядах на душу я отмечал, что она тесно связана с телом и не может существовать без него. Но здесь поведение героя не демонстрирует ни разумного начала, ни гармонии между душой и телом.

Когда на экране появляются сцены с философскими разговорами Лермонтова, Платон и Аристотель вновь оживляются.

Платон (задумчиво):
— Эти разговоры о сущности человека и миропорядке напоминают мне диалог «Парменид». Мы тоже размышляли о бытии и ином, о том, как единое превращается во множество. Но здесь философские идеи поданы поверхностно, без глубокого анализа. В моих диалогах Сократ всегда стремился довести собеседника до истины через последовательные вопросы, а тут герои лишь обмениваются фразами, не приходя к какому-либо выводу. Например, слова Лермонтова о том, что «чувствуя несовершенство миропорядка, установленного Богом, вы пытаетесь отбелить тёмное», — это интересная мысль, но она не развивается и не приводит к каким-либо выводам.

Аристотель (кивая):
— Верно. В своих работах я развивал идею о причинах и началах. Пытался понять, что является сутью вещи, её формальной причиной. А здесь философские рассуждения служат лишь фоном для драматических событий, не получая должного развития.

В конце фильма, когда титры начинают ползти по экрану, мыслители обмениваются последними репликами.

Платон (с разочарованием):
— Я ожидал увидеть искусство, которое возвышает душу, ведёт к познанию истины. Но вместо этого я увидел лишь отражение хаоса и безверия. Такой фильм не только не воспитывает, но и разрушает душу.

Аристотель (с лёгким вздохом):
— В этом фильме есть проблески истины, но они не складываются в цельную картину. Герой демонстрирует противоречивый характер, а его поступки не ведут к познанию сущности вещей и не помогают зрителю постичь истину. Фильм не раскрывает глубинные причины человеческих поступков и не показывает, как добродетели и пороки влияют на судьбу человека. Такое искусство не способствует развитию разума, а лишь потакает низменным склонностям и усиливает смятение души.

Так и ушли философы из кинотеатра с неприятным осадком, но с удовлетворением от диалога друг с другом. Попкорн был съеден ими наполовину, поскольку античным гурманам он не пришёлся по вкусу, да и разговаривать с набитыми ртами было не удобно. Прогуливаясь по ночному городу, они продолжали обсуждать увиденное, и каждый из них, оставаясь при своём мнении, находил в диалоге новую пищу для размышлений. Возможно, именно в этом и заключалась высшая ценность искусства для них — не в самом произведении, а в тех диалогах и мыслях, которые оно порождало.

Анастасия ГАПОН

Фото сгенерированы нейросетью